Monday, 23.10.2017, 10:54
Welcome Guest | Registration | Login

Russian classes online

Site menu

Link Centre Directory and Search Engine

Bridge to Russian - Learn Russian and have fun.

Web100kz.com - каталог сайтов Page Rank Check

  • Learn Spanish abroad at Wiracocha spanish school in Perú - South America. We offer high quality Spanish courses adapted to your specific learning requirements.

  • Кафель в Кокшетау - Коллекции марки "LaFavola"
  • ANTON CHEKHOV "THE WAGER"

    А. П. ЧЕХОВ  "ПАРИ"

    ЧАСТЬ I

    Была темная, осенняя ночь. Старый банкир ходил у себя в кабинете из угла в угол и вспоминал, как пятнадцать лет тому назад, осенью, он давал вечер. На этом вечере было много умных людей и велись интересные разговоры. Между прочим говорили о смертной казни. Гости, среди которых было немало ученых и журналистов, в большинстве относились к смертной казни отрицательно. Они находили этот способ наказания устаревшим, непригодным для христианских государств и безнравственным. По мнению некоторых из них, смертную казнь повсеместно следовало бы заменить пожизненным заключением.

    — Я с вами не согласен, — сказал хозяин-банкир. — Я не пробовал ни смертной казни, ни пожизненного заключения, но если можно судить a priori, то, по-моему, смертная казнь нравственнее и гуманнее заключения. Казнь убивает сразу, а пожизненное заключение медленно. Какой же палач человечнее? Тот ли, который убивает вас в несколько минут, или тот, который вытягивает из вас жизнь в продолжение многих лет?

    — То и другое одинаково безнравственно, — заметил кто-то из гостей, — потому что имеет одну и ту же цель — отнятие жизни. Государство — не бог. Оно не имеет права отнимать то, чего не может вернуть, если захочет.

    Среди гостей находился один юрист, молодой человек лет двадцати пяти. Когда спросили его мнения, он сказал: — И смертная казнь и пожизненное заключение одинаково безнравственны, но если бы мне предложили выбирать между казнью и пожизненным заключением, то, конечно, я выбрал бы второе. Жить как-нибудь лучше, чем никак. Поднялся оживленный спор. Банкир, бывший тогда помоложе и нервнее, вдруг вышел из себя, ударил кулаком по столу и крикнул, обращаясь к молодому юристу:

    — Неправда! Держу пари на два миллиона, что вы не высидите в каземате и пяти лет.

    — Если это серьезно, — ответил ему юрист, — то держу пари, что высижу не пять, а пятнадцать.

    — Пятнадцать? Идет! — крикнул банкир. — Господа, я ставлю два миллиона!

    — Согласен! Вы ставите миллионы, а я свою свободу! — сказал юрист.

    И это дикое, бессмысленное пари состоялось! Банкир, не знавший тогда счета своим миллионам, избалованный и легкомысленный, был в восторге от пари. За ужином он шутил над юристом и говорил:

    — Образумьтесь, молодой человек, пока еще не поздно. Для меня два миллиона составляют пустяки, а вы рискуете потерять три-четыре лучших года вашей жизни. Говорю — три-четыре, потому что вы не высидите дольше. Не забывайте также, несчастный, что добровольное заточение гораздо тяжелее обязательного. Мысль, что каждую минуту вы имеете право выйти на свободу, отравит вам в каземате всё ваше существование. Мне жаль вас!

    И теперь банкир, шагая из угла в угол, вспоминал всё это и спрашивал себя:

    — К чему это пари? Какая польза от того, что юрист потерял пятнадцать лет жизни, а я брошу два миллиона? Может ли это доказать людям, что смертная казнь хуже или лучше пожизненного заключения? Нет и нет. Вздор и бессмыслица. С моей стороны то была прихоть сытого человека, а со стороны юриста — простая алчность к деньгам...

    Далее вспоминал он о том, что произошло после описанного вечера. Решено было, что юрист будет отбывать свое заключение под строжайшим надзором в одном из флигелей, построенных в саду банкира. Условились, что в продолжение пятнадцати лет он будет лишен права переступать порог флигеля, видеть живых людей, слышать человеческие голоса и получать письма и газеты. Ему разрешалось иметь музыкальный инструмент, читать книги, писать письма, пить вино и курить табак. С внешним миром, по условию, он мог сноситься не иначе, как молча, через маленькое окно, нарочно устроенное для этого. Всё, что нужно, книги, ноты, вино и прочее, он мог получать по записке в каком угодно количестве, но только через окно. Договор предусматривал все подробности и мелочи, делавшие заключение строго одиночным, и обязывал юриста высидеть ровно пятнадцать лет, с 12-ти часов 14 ноября 1870 г. и кончая 12-ю часами 14 ноября 1885 г. Малейшая попытка со стороны юриста нарушить условия, хотя бы за две минуты до срока, освобождала банкира от обязанности платить ему два миллиона.

    В первый год заключения юрист, насколько можно было судить по его коротким запискам, сильно страдал от одиночества и скуки. Из его флигеля постоянно днем и ночью слышались звуки рояля. Он отказался от вина и табаку. Вино, писал он, возбуждает желания, а желания — первые враги узника; к тому же нет ничего скучнее, как пить хорошее вино и никого не видеть. А табак портит в его комнате воздух. В первый год юристу посылались книги преимущественно легкого содержания: романы с сложной любовной интригой, уголовные и фантастические рассказы, комедии и т. п.

    Во второй год музыка уже смолкла во флигеле и юрист требовал в своих записках только классиков. В пятый год снова послышалась музыка и узник попросил вина. Те, которые наблюдали за ним в окошко, говорили, что весь этот год он только ел, пил и лежал на постели, часто зевал, сердито разговаривал сам с собою. Книг он не читал. Иногда по ночам он садился писать, писал долго и под утро разрывал на клочки всё написанное. Слышали не раз, как он плакал.

    Во второй половине шестого года узник усердно занялся изучением языков, философией и историей. Он жадно принялся за эти науки, так что банкир едва успевал выписывать для него книги. В продолжение четырех лет по его требованию было выписано около шестисот томов. В период этого увлечения банкир между прочим получил от своего узника такое письмо: «Дорогой мой тюремщик! Пишу вам эти строки на шести языках. Покажите их сведущим людям. Пусть прочтут. Если они не найдут ни одной ошибки, то умоляю вас, прикажите выстрелить в саду из ружья. Выстрел этот скажет мне, что мои усилия не пропали даром. Гении всех веков и стран говорят на различных языках, но горит во всех их одно и то же пламя. О, если бы вы знали, какое неземное счастье испытывает теперь моя душа оттого, что я умею понимать их!» Желание узника было исполнено. Банкир приказал выстрелить в саду два раза.

    Затем после десятого года юрист неподвижно сидел за столом и читал одно только Евангелие. Банкиру казалось странным, что человек, одолевший в четыре года шестьсот мудреных томов, потратил около года на чтение одной удобопонятной и не толстой книги. На смену Евангелию пошли история религий и богословие.

    В последние два года заточения узник читал чрезвычайно много, без всякого разбора. То он занимался естественными науками, то требовал Байрона или Шекспира. Бывали от него такие записки, где он просил прислать ему в одно и то же время и химию, и медицинский учебник, и роман, и какой-нибудь философский или богословский трактат. Его чтение было похоже на то, как будто он плавал в море среди обломков корабля и, желая спасти себе жизнь, жадно хватался то за один обломок, то за другой!

     

    ANTON CHEKHOV "THE WAGER"

    PART I

    It was a dark autumn night. The old banker paced up and down his study, thinking of the party he had given in the autumn fifteen years before. Many clever men had been at that party, and the conversation had been interesting. One of the subjects they had talked of was the death penalty. The guests, among whom were many learned men and several journalists, were mostly against capital punishment. They considered this form of penalty out of date, not justifiable in a Christian State and immoral. In the opinion of many, capital punishment ought to be replaced everywhere by solitary confinement for life.

    “I do not agree with you there,” the host said. “I have neither tried the death penalty nor solitary confinement, but if one may judge a priori, in my opinion to condemn a man to death is more moral and more humane than solitary confinement. An executioner kills at once, solitary confinement kills gradually. Which executioner is more humane, he who kills with one stroke or he who takes away your life, little by little, during long years?”

    “Both the one and the other are immoral,” said one of the guests, “for both have the same object – to take away life. The State is not God. The State has no right to take away that which it cannot give back, even if it wanted to.” One of the guests, a jurist, a young man of twenty-five years of age, when asked his opinion on the subject replied :

    “Both capital punishment and solitary imprisonment for life are equally immoral, but if I were told to chose between death and solitary confinement for life I would certainly choose the latter. To live under any conditions is better than not to live at all.” The discussion became very animated. The banker, who was younger then and more impulsive, suddenly lost control of himself, and striking the table, he turned to the young jurist and exclaimed:

    “That is not true! I bet you two million roubles that you would not be able to stand solitary confinement in a cell for even five years.”

    “If you are serious,” the jurist answered, “I accept your wager. I bet that I will remain in solitary confinement not only five, but fifteen years.”

    “Fifteen! I accept it,” the banker cried. “ Gentlemen, bear witness, I stake two millions.”

    “Done,” said the jurist; “you stake millions and I stake my liberty.”

    So this cruel and senseless wager was made. The banker, who at that time scarcely knew how many millions he possessed – spoilt as he was by success in his hazardous speculations – was delighted with this wager. During supper he joked and chaffed the jurist about it. “Think better of it, young man, while yet there is time. Two millions are as nothing to me, I can easily risk losing them, but you, remember you are risking three or four of the best years of your life. I say three or four years, because you will not stand it longer. Besides, don’t forget that a voluntary imprisonment is much harder to bear than one you are forced to undergo. The knowledge that at any moment you have the right to go free will poison your whole existence in the prisoner’s solitary cell... I am sorry for you!”

    Now the banker, thinking of all this as he paced up and down, asked himself:

    “What was the use of this bet? What profit is it to anyone, that this jurist has sacrificed fifteen of the best years of his life; and that I throw away two millions? Can it prove to mankind that capital punishment is better or worse than lifelong imprisonment?

    No... a thousand times no... It was senseless... madness.... On my part it was the caprice of a man with superabundance, and on his the common greed for wealth.” He also remembered what had taken place after that party. It had been arranged that the jurist should serve his time of solitary confinment in a detached building that stood in the banker’s grounds, and be strictly watched. It had also been decided that during the fifteen years he should be deprived of the right to cross the threshold of the building in which he was confined ; of seeing any human being; of hearing the voice of any man ; or of receiving letters or newspapers. He was allowed to have musical instruments, to read books, to write letters, to drink wine and to smoke tobacco. It was settled that his only communications with the outer world were to be effected in silence through a small window made specially for the purpose. All that he required, books, notes, food, wine and anything else he might want, he was to get in any quantity he desired by passing out a possible contingencies, and they entered into the most minute details, so as to make the confinement strictly solitary, and binding the jurist to remain in prison exactly fifteen years from twelve o’clock on the 14th of November, 1870, until twelve o’clock on the 14th of November, 1885. The slightest attempt on the part of the jurist to evade any of the conditions of the wager, or to leave his confinement even two minutes before the settled time, would release the banker from his obligations to pay the two millions. Judging by his short letters, the prisoner suffered greatly during the first year from solitude and ennui. At every hour of the day, and even at night, the sounds of the piano could be heard in his room. He did not ask for wine or tobacco. “Wine,” he wrote, “arouses desire, the worst enemy of a prisoner, besides there is nothing more dull than to drink good wine in solitude ; and tobacco spoils the air of my room.” During the first year the jurist asked for books, mostly of a light character: novels with complicated love plots, detective stories, fantastic tales, comedies and the like. During the second year the sounds of music ceased, and the jurist asked for the works of various classical authors. In the fifth year the sounds of music were heard again, and the prisoner asked for wine. His guards reported that this year, whenever they looked through the window, they noticed that he only ate, drank, lay on his bed, often yawned and spoke angrily to himself. He read no books. Sometimes at night he sat down to write, and wrote for hours, but in the morning he tore into small scraps all that he had written.

    More than once he was heard weeping. In the second half of the sixth year the prisoner began diligently to study languages and to read philosophy and history. He was so industrious in the study of these sciences that the banker had scarcely time to supply him with all the books he required. In the course of four years he demanded no less than six hundred volumes. Once during this time of mental activity the banker received from the prisoner, among other letters, the following:

    “My dear Gaoler, I write this letter in six languages. Show it to people who know them. Let them read it, and if they do not find a single error in it, I entreat you to order a shot to be fired in your garden. This shot will tell me that my application has not been in vain. The genius of all centuries and lands speaks in different tongues, but the same flame burns in them all. Oh, if you could only know what a sublime joy fills my soul now that I can understand them!” The request of the prisoner was gratified. The banker ordered that two shots should be fired in the garden.

    After the tenth year of his confinement the prisoner constantly sat motionless at the table and read the New Testament. It seemed strange to the banker that a man who, in the course of four years, had been able to master six hundred volumes, written by the wisest of mankind, should employ more than a year in the reading of a comparatively short and easily comprehensible book. After the Bible, he began to study the history of religion and works on theology.

    During the last two years of his imprisonment the captive read very much, but without confining himself to any branch of literature, sometimes he occupied himself with natural history, sometimes he asked for Byron and Shakespeare. Often on the same note he would ask for works on chemistry and medicine, novels and some books on philosophy or a theological treatise.

    His reading was so varied that he seemed like a drowning man swimming in the sea surrounded by fragments of wreckage, and eagerly trying to save himself by clinging first to one fragment and then to another.