Wednesday, 16.08.2017, 20:03
Welcome Guest | Registration | Login

Russian classes online

Site menu

Link Centre Directory and Search Engine

Bridge to Russian - Learn Russian and have fun.

Web100kz.com - каталог сайтов Page Rank Check

  • Learn Spanish abroad at Wiracocha spanish school in Perú - South America. We offer high quality Spanish courses adapted to your specific learning requirements.

  • Кафель в Кокшетау - Коллекции марки "LaFavola"
  • ANTON CHEKHOV "THE WAGER"

    А. П. ЧЕХОВ  "ПАРИ"

    ЧАСТЬ II

    Старик-банкир вспоминал всё это и думал:

    «Завтра в 12 часов он получает свободу. По условию, я должен буду уплатить ему два миллиона. Если я уплачу, то всё погибло: я окончательно разорен...»

    Пятнадцать лет тому назад он не знал счета своим миллионам, теперь же он боялся спросить себя, чего у него больше – денег или долгов? Азартная биржевая игра, рискованные спекуляции и горячность, от которой он не мог отрешиться даже в старости, мало-помалу, привели в упадок его дела, и бесстрашный, самонадеянный, гордый богач превратился в банкира средней руки, трепещущего при всяком повышении и понижении бумаг.

    – Проклятое пари! – бормотал старик, в отчаянии хватая себя за голову. – Зачем этот человек не умер? Ему еще сорок лет. Он возьмет с меня последнее, женится, будет наслаждаться жизнью, играть на бирже, а я, как нищий, буду глядеть с завистью и каждый день слышать от него одну и ту же фразу: «Я обязан вам счастьем моей жизни, позвольте мне помочь вам!» Нет, это слишком! Единственное спасение от банкротства и позора  – смерть этого человека!

    Пробило три часа. Банкир прислушался: в доме все спали, и только слышно было, как за окнами шумели озябшие деревья. Стараясь не издавать ни звука, он достал из несгораемого шкапа ключ от двери, которая не отворялась в продолжение пятнадцати лет, надел пальто и вышел из дому.

    В саду было темно и холодно. Шел дождь. Резкий сырой ветер с воем носился по всему саду и не давал покоя деревьям. Банкир напрягал зрение, но не видел ни земли, ни белых статуй, ни флигеля, ни деревьев. Подойдя к тому месту, где находился флигель, он два раза окликнул сторожа. Ответа не последовало. Очевидно, сторож укрылся от непогоды и теперь спал где-нибудь на кухне или в оранжерее.

    «Если у меня хватит духа исполнить свое намерение, – подумал старик, – то подозрение прежде всего падет на сторожа».

    Он нащупал в потемках ступени и дверь и вошел в переднюю флигеля, затем ощупью пробрался в небольшой коридор и зажег спичку. Тут не было ни души. Стояла чья-то кровать без постели да темнела в углу чугунная печка. Печати на двери, ведущей в комнату узника, были целы. Когда потухла спичка, старик, дрожа от волнения, заглянул в маленькое окно.

    В комнате узника тускло горела свеча. Сам он сидел у стола. Видны были только его спина, волосы на голове да руки. На столе, на двух креслах и на ковре, возле стола, лежали раскрытые книги. Прошло пять минут, и узник ни разу не шевельнулся. Пятнадцатилетнее заточение научило его сидеть неподвижно. Банкир постучал пальцем в окно, и узник не ответил на этот стук ни одним движением. Тогда банкир осторожно сорвал с двери печати и вложил ключ в замочную скважину. Заржавленный замок издал хриплый звук, и дверь скрипнула. Банкир ожидал, что тотчас же послышится крик удивления и шаги, но прошло минуты три, и за дверью было тихо по-прежнему. Он решился войти в комнату.

    За столом неподвижно сидел человек, не похожий на обыкновенных людей. Это был скелет, обтянутый кожею, с длинными женскими кудрями и с косматой бородой. Цвет лица у него был желтый, с землистым оттенком, щеки впалые, спина длинная и узкая, а рука, которою он поддерживал свою волосатую голову, была так тонка и худа, что на нее было жутко смотреть. В волосах его уже серебрилась седина, и, глядя на старчески изможденное лицо, никто не поверил бы, что ему только сорок лет. Он спал... Перед его склоненною головой на столе лежал лист бумаги, на котором было что-то написано мелким почерком.

    «Жалкий человек! — подумал банкир. — Спит и, вероятно, видит во сне миллионы! А стоит мне только взять этого полумертвеца, бросить его на постель, слегка придушить подушкой, и самая добросовестная экспертиза не найдет знаков насильственной смерти. Однако прочтем сначала, что он тут написал».

    Банкир взял со стола лист и прочел следующее:

    «Завтра в 12 часов дня я получаю свободу и право общения с людьми. Но прежде, чем оставить эту комнату и увидеть солнце, я считаю нужным сказать вам несколько слов. По чистой совести и перед богом, который видит меня, заявляю вам, что я презираю и свободу, и жизнь, и здоровье, и всё то, что в ваших книгах называется благами мира.

    Пятнадцать лет я внимательно изучал земную жизнь. Правда, я не видел земли и людей, но в ваших книгах я пил ароматное вино, пел песни, гонялся в лесах за оленями и дикими кабанами, любил женщин... Красавицы, воздушные, как облако, созданные волшебством ваших гениальных поэтов, посещали меня ночью и шептали мне чудные сказки, от которых пьянела моя голова. В ваших книгах я взбирался на вершины Эльбруса и Монблана и видел оттуда, как по утрам восходило солнце и как по вечерам заливало оно небо, океан и горные вершины багряным золотом; я видел оттуда, как надо мной, рассекая тучи, сверкали молнии; я видел зеленые леса, поля, реки, озера, города, слышал пение сирен и игру пастушеских свирелей, осязал крылья прекрасных дьяволов, прилетавших ко мне беседовать о боге... В ваших книгах я бросался в бездонные пропасти, творил чудеса, убивал, сжигал города, проповедовал новые религии, завоевывал целые царства....

    Ваши книги дали мне мудрость. Всё то, что веками создавала неутомимая человеческая мысль, сдавлено в моем черепе в небольшой ком. Я знаю, что я умнее всех вас.

    И я презираю ваши книги, презираю все блага мира и мудрость. Всё ничтожно, бренно, призрачно и обманчиво, как мираж. Пусть вы горды, мудры и прекрасны, но смерть сотрет вас с лица земли наравне с подпольными мышами, а потомство ваше, история, бессмертие ваших гениев замерзнут или сгорят вместе с земным шаром.

    Вы обезумели и идете не по той дороге. Ложь принимаете вы за правду и безобразие за красоту. Вы удивились бы, если бы вследствие каких-нибудь обстоятельств на яблонях и апельсинных деревьях вместо плодов вдруг выросли лягушки и ящерицы или розы стали издавать запах вспотевшей лошади; так я удивляюсь вам, променявшим небо на землю. Я не хочу понимать вас.

    Чтоб показать вам на деле презрение к тому, чем живете вы, я отказываюсь от двух миллионов, о которых я когда-то мечтал, как о рае, и которые теперь презираю. Чтобы лишить себя права на них, я выйду отсюда за пять часов до условленного срока и таким образом нарушу договор...»

    Прочитав это, банкир положил лист на стол, поцеловал странного человека в голову, заплакал и вышел из флигеля. Никогда в другое время, даже после сильных проигрышей на бирже, он не чувствовал такого презрения к самому себе, как теперь. Придя домой, он лег в постель, но волнение и слезы долго не давали ему уснуть... На другой день утром прибежали бледные сторожа и сообщили ему, что видели, как человек, живущий во флигеле, пролез через окно в сад, пошел к воротам, затем куда-то скрылся. Вместе со своими слугами банкир тотчас же отправился во флигель и удостоверил бегство узника. Чтобы не возбуждать лишних толков, он взял со стола лист с отречением и, вернувшись к себе, запер его в несгораемый шкап.

     

    ANTON CHEKHOV "THE WAGER"

    PART II

     

    The old banker remembered all that had happened during the past years, and he thought:

    “Tomorrow at twelve o’clock he will be free. In fulfilment of our wager I shall have to pay him two millions. What will remain for me? If I pay this money all will be lost. I shall be a ruined man.”

    Fifteen years ago he could hardly count his millions, but now he was afraid to ask himself whether he had more money or debts. Hazardous gambling on change, risky speculations and the impetuosity, which even in his old age often mastered his prudence, had little by little undermined his business, and the fearless self-confident proud millionaire had become a second-rate banker, who trembled at every rise or fall of the market.

    “A damned wager,” the old man murmured, raising his hands to his head in despair; “why didn’t this man die? He is now only forty years of age. He will take from me all I possess – marry, enjoy his life and speculate on change. While day after day I, like a beggar, envious of his prosperity, shall hear him say the same words… ‘I owe you all the happiness I enjoy in life, let me help you?’ No, this is more than I can bear. The only escape from bankruptcy and shame is the death of this man.”

    Three o’clock struck. The banker listened. All was quiet in the house; the only sound that could be heard was the rustle of the frozen leaves in the night wind.

    Trying to make no noise he took from his safe the key of the door that had not been opened for fifteen years, and putting on his great-coat he went into the garden. The night was cold and dark. It was raining. A sharp damp wind blew over the garden and moaned through the trees, giving no rest to the dry autumn leaves that had not yet fallen. The banker strained his eyes, but he could see neither the ground under his feet, nor the white statues which decorated the garden, nor the trees, nor the garden house. Carefully going towards the house he called twice to the watchman. There was no answer. The watchman had evidently taken shelter from the weather, and was sleeping soundly either in the kitchen, or the conservatory.

    “If only I have the courage to execute my plan,” the old man thought, “suspicion will fall first on the watchman.”

    Groping his way in the darkness he at last found the steps and the door and he entered the lobby of the little house, then he made his way into the small passage, where he struck a match. Not a soul was to be seen. Somebody’s bedstead without a mattress stood in the passage, an4 in a far corner an iron stove loomed in the darkness. The seals on the door of the room, where the prisoner was confined, were in perfect order. When the match went out, the old man, trembling with excitement, looked through a small peep-hole in the door. In the room a candle burned dimly. The prisoner was seated at the table. All that could be seen of him was his back, his hair and his hands, that were resting on the table. On two arm-chairs and scattered on the floor were numerous open books.

    Five minutes passed, and the prisoner did not move. Fifteen years of imprisonment had taught him to sit motionless. The banker tapped gently on the glass of the peephole, but the prisoner did not answer this sound by the slightest movement. Then the banker carefully removed the seals from the door and inserted the key into the keyhole. The rusty lock gave out a hoarse sound, and the door squeaked on its hinges. The banker expected to hear an exclamation of surprise or the sound of feet, but three minutes passed and all remained silent as before on the other side of the door… He decided to enter the room.

    Sitting at the table was a man, hardly human in appearance. He resembled a skeleton covered with skin, with long womanlike hair and a shaggy beard. His face was yellow, with earthy tints and hollow cheeks. His back was long and narrow, and the hand, on which his unkempt head was resting, was so thin that it was frightful to look at. His hair was turning white, and looking at his old and sunken face, none would have believed that he was a man of only forty years of age. He was sleeping. Lying on the table before his sunken head was a sheet of paper, on which something was written in very small characters.

    “Wretched man,” thought the banker,“ he is sleeping and probably dreaming of millions. I could easily take this half-dead creature, throw him on the bed and smother the last sparks of life with the pillow in such a way that even the most skilled examination would not be able to reveal the traces of violence. However, let me first see what he has written here.”

    The banker took up a paper from the table and read the following:

    “Tomorrow at twelve o’clock I shall be free, and the right to have intercourse with my fellow-men will be mine; but before leaving this room, and again looking on the sun, I find it necessary to say a few words to you. With a clear conscience, and before God, who sees me, I declare to you that I despise freedom and life and health and all that your books call the joys of this world.

    For fifteen years I have studied attentively the life of this world. It is true I neither saw the earth nor its peoples, but in your books I lived… I drank luscious wines, I sang songs, I hunted the deer and the wild boar in the forests… I loved women. Like clouds airy beauties, created by the genius of your great poets, visited me in the night and whispered wonderful tales which intoxicated me. In your books I climbed to the summit of Elburz and Mont Blanc, and I saw from those heights the sun rise in the morning, and at night it shed its purple glow over the sky and the ocean and the mountain-tops. I saw beneath me the flashing lightning cut through the clouds. I saw green fields, forests, rivers, lakes and towns. I heard the song of the sirens and the music of the shepherd’s reed-pipes. I felt the touch of the wings of beautiful demons, who had flown to me to talk about God. In your books I cast myself down into bottomless abysses, performed wonders, committed murder, set towns on fire, preached new religions, conquered whole kingdoms…

    Your books gave me wisdom. All that had been achieved by the untiring brain of man during long centuries is stored in my brain in a small compressed mass…  I know I am wiser than you all… And I despise all your books, I despise all earthly blessings and wisdom. All is worthless and false, hollow and deceiving like the mirage. You may be proud, wise and beautiful, but death will wipe you away from the face of the earth, as it does the mice that live beneath your floor; and your heirs, your history, your immortal geniuses will freeze or bum with the destruction of your earth. You have gone mad and are not following the right path. You take falsehood for truth, and deformity for beauty. You would be surprised if instead of fruit there appeared on your apple and orange trees frogs and lizards, or if your roses exhaled the smell of sweating horses; so I am surprised that you barter heaven for earth… I do not want to understand you. To prove to you how I despise all that you value I renounce the two millions on which I looked, at one time, as the opening of paradise for me, and which I now scorn. To deprive myself of the right to receive them, I will leave my prison five hours before the appointed time, and by so doing break the terms of our compact…”

    The banker read these lines, replaced the paper on the table, kissed the strange man, who had written them, on the head and with tears in his eyes quietly left the house. Never before, not even after sustaining serious losses on ’change, had he despised himself as he did at that moment. When he reached his own house he went to bed, but the emotion he had just experienced, and tears that he could not repress, kept him long awake…

    The next morning the trembling and pale watchman came to inform him that they had seen the man, who lived in the small house, crawl through the window into the garden, go to the gate and then disappear. On hearing this the banker followed by his servants went to make sure that his prisoner had really run away…

    Not to arouse idle talk, he took from the table the paper containing the prisoner’s renunciation, and on returning home he locked it up in his safe.